Дом Целибеева: от курсисток к молодым мамам

В паре минут ходьбы от метро «Технологический институт», в части города под названием Семенцы, на углу Загородного проспекта и Серпуховской улицы, под номером 68/2, стоит богато декорированный пятиэтажный дом в стиле модерн. Это дом Целибеева. На своём веку он знал многое: уважение, коммунальные протечки, расселение, «приговор» известного «любителя модерна», едва не стоивший ему жизни (после чего этого «любителя» смело можно ставить в один ряд с такими «деятелями», как Гринберг и Славина). Впереди – спасение, но за него дом заплатит дорогую цену.

Лицевой фасад дома Целибеева.

Это очень красивый дом: снаружи – торжественный фасадный декор с линейными сандриками на кронштейнах, богатыми наличниками (причём необычными – объединяющими несколько окон), фигурными подоконниками, аттиками, арками, пилястрами, розетками, филёнками, лепными гирляндами, медальонами и маскаронами, прячущимися высоко – почти под самой крышей. Маскароны печальны – они исчезают. Декор вообще в плачевном состоянии, и всем прохожим дом очень жалко.
Обращает на себя внимание угловой объём, придающий дому очертание корабля. Во двор ведут чудом сохранившиеся кованые ворота с тонким растительным рисунком в том же стиле модерн. Дворовые фасады оформлены тоже богато: имеют лепные наличники. Стоит сказать, что декор дворовых фасадов для доходных домов – большая редкость. Интересен и брандмауэр флигеля – «с башенками», как из сказки.

Это слайд-шоу требует JavaScript.

Дворовые фасады, ворота и редкий брандмауэр.

Обращает на себя внимание и ещё одна достопримечательность дома – заоконные «холодильники» — ящики для продуктов. И пусть они не редкость для исторического Петербурга. Но здесь они уникальные. И, судя по резьбе, возможно, даже дореволюционные.

Редчайшие заоконные холодильники.

Уцелели и исторические двери. А вот редкие лестничные ограждения – балюстрады – в двух парадных из трёх унесены мародёрами, и уголовное дело, несмотря на старания автора этих строк, завести не удалось: полиция попросту не пожелала заниматься поиском злоумышленников. Да, балюстрады исчезают из расселённых домов практически сразу после выезда из дома последнего жильца. И статус памятника не спасает объект… Здесь балюстрады были редкими – с драконами. В городе таких единицы: нашей редакции удалось найти всего лишь один дом с такими мотивами, да и там лишь подобие.

Улетевшие драконы Целибеевых (фрагмент балюстрады).

Возмутительно то, что драконы «улетели» из дома Целибеева… при живом охраннике, летом 2014 года. На тот момент в одной из парадных ещё находились жильцы – «вторая волна», незаконные гастарбайтеры. В этой парадной мародёры не побывали: не рискнули грабить дом при каких-никаких, но обитателях. Как соседствовал с гастарбайтерами охранник – не ясно. Его роль в ограблении дома-памятника тоже не установлена. Помнится, при звонке в КГИОП специалист на том конце провода спросила меня: «А что такое балюстрада?» А в одной из историко-культурных экспертиз балюстрады ошибочно названы… перилами. То есть КГИОП, даже если бы и высказал хоть какое-то подобие возмущение, то откровенно не знал бы, что искать. Ясно, что с таким подходом к делу мародёры чувствуют полнейшую безнаказанность.

Шум, правда, помог. Сразу же после отказа в заведении уголовного дела (безуспешно обжалуемого в генеральной прокуратуре) дом был «зачищен» от временных жильцов и окончательно закрыт. Да так надёжно, что даже у самых «отчаянных» фотографов не нашлось в архивах фото печей из целибеевских квартир. А они там есть. Или уже были?..

Но даже без балюстрад парадные Целибеевых роскошны. О резных ценных исторических дверях уже было сказано. В холодной полутьме на входе встречает камин. Потолки холлов обильно декорированы: там цветы и ленты, здесь – пояс меандра. Лестничные марши крутые и высокие: лестницы словно возносят гостя всё выше и выше. На стенах – филёнки и роскошные пилястры. Правда, пилястры осыпаются, а изувеченные камины давно ждут реставраторов: топочные отверстия разбиты и завалены мусором. В одной из парадных на стене странная надпись: «Тихо, вода!» Что это означает? Скорее всего, в доме были серьёзные проблемы с трубами водоснабжения и к каждой аварии прислушивались. Потолки здесь действительно все в протечках. Похоже, не раз здесь лило нещадно.

Это слайд-шоу требует JavaScript.

Интерьеры парадных.

Это несколько странный дом. Ему был совершенно не к лицу коммунальный быт. Здесь та же история, что и в доме Басевича. И то же историческое объяснение. Дом этот был не жилым. Здесь располагалось учебное заведение. Да ещё какое! Впрочем, не будем забегать вперёд. Сначала узнаем, с чего всё начиналось.
Район этот в народе называется Семенцы. Вот что пишет о нём известный петербургский историк С. Е. Глезеров в книге «Исторические районы Санкт-Петербурга»: «Так в просторечии именовался район, ограниченный Звенигородской улицей, Обводным каналом, Загородным и Обуховским (ныне Московским) проспектами, где располагался Семёновский гвардейский полк. Название «Семенцов» было связано с первыми десятилетиями жизни Петербурга. В 1723 году, после окончания Северной войны, Пётр I перевёл в новую столицу два своих гвардейских полка — Преображенский и Семёновский. Местом дислокации последнего стала обширная территория за Фонтанкой. «Слобода гвардии Семёновского полка заключает в себе деревянные домы в правильных квадратах, а улицы в них по большей части немощёные», — замечал в конце XVIII века путешественник И. Георги в своём знаменитом описании Петербурга.
В начале XIX века для солдат были построены постоянные казармы и военный городок со всеми необходимыми атрибутами — плацем, манежем, гауптвахтой, церковью и т. д. А рядом с городком расселялось гражданское население слободы Семёновского полка. Все вместе получило название «Семенцов».
Селились тут небогатые чиновники, отставные военные, мелкие купцы и мещане. В «ротах» Семёновского полка жили одно время друзья Пушкина — поэты Дельвиг и Баратынский, которые сообща снимали скромную квартиру в доме отставного придворного служителя.
В 1858 году все улицы слободы — прежние полковые роты, получили названия по уездным городам Московской губернии. 5-я рота стала Рузовской улицей, 4-я рота — Можайской и так далее. Есть знаменитая присказка о том, как запомнить названия и очерёдность улиц «Семенцов»: «Разве (Рузовская) можно (Можайская) верить (Верейская) пустым (Подольская) словам (Серпуховская) балерины (Бронницкая)». В 70—80-х годах XIX века почти все деревянные постройки слободы были снесены, и район стал застраиваться многоэтажными доходными домами. К концу века «Семенцы» превратились в гигантский притон, один из криминогенных центров Петербурга. Однако, в отличие от Сенной площади, здесь обитала «солидная» публика — воровские «авторитеты», рецидивисты, налётчики и «воры в законе». К началу 1930-х годов жёсткими мерами властей район был очищен от «антисоциального элемента» и заселён «пролетариями» (подробнее).

Семенцы. Исторический фотоснимок.

Также здесь жил и любил прогуливаться по улицам Суворов, а после квартировали Белинский, Достоевский, Блок. Здесь же, только на Верейской, арестовали Крупскую, а на Подольской родился Шостакович (об этом говорит в своём исследовании Игорь Зимин).

Итак, это уже не первый случай, когда бывшие полковые слободы впоследствии отдаются под застройку купцам. Воры нас не интересуют, ибо самая интересная часть истории дома Целибеева прошла до их «нашествия». Да и в доме этом они точно не жили – у него было иное предназначение.

«Наш» дом имеет две даты постройки — 1847 и 1904. Первая дата говорит о том, что данное здание – одна из самых старых каменных построек в округе (если не самая старая). Возвёл её архитектор В.Е. Мортен, и этот дом – единственное атрибутированное его наследие в городе. Краеведы исследовали эту часть города практически досконально. «Предоставим слово» Наталии Цендровской (читаем на Citywalls):

«Атлас Цылова за 1849 год показывает дом уже пятиэтажным, занимающим всю протяжённость участка и по Загородному, и по 1-й линии или роте Семёновского полка, как тогда именовалась Серпуховская. Принадлежал он тогда наследникам купца Егора Максимовича Комарова. Перед всеми домами на плане показаны палисадники (вероятно, как раз на ширину нынешнего бульвара). В издании 1854 владельцем показан ещё кто-то из Комаровых, но в алфавитной части ни у кого из приведённых Комаровых нет этого адреса (Путеводитель: 60000 адресов из СПб, с. 19).

Та же история и со следующим владельцем. Им был некто Ильинский, фигурирующий в изданиях 1860-70-х годов, но ни у одного из Ильинских во «Всеобщей адресной книге СПб» 1867-68 г. этот адрес не указан. Вообще как-то никто из владельцев здесь, кажется и не жил, или почти никто.

В Адресной книге на 1892 владельцами названы наследники Ильинского. То же издание на 1896 называет владельцами почётного гражданина Ив. Ив. Ильинского и купца Алексея Ив. Мудьюгина. Последний был управляющим в доме, в котором располагались столовая, мелочная лавка и молочная торговля».

В 1889 году в глубине участка, построен флигель.

«В начале XX века дома здесь были в основном одно-двухэтажные, редко трёх- или четырёх-этажные, а ещё реже – пятиэтажные. Среди каменных домов было много и деревянных, много было и пустырей. Некоторые из этих домов через несколько лет надстроили и перестроили, а на месте деревянных воздвигли новые, каменные», – описывает Игорь Зимин эту местность.

В 1903-м году перестроен дворовый флигель. А в 1904-м году участок, на котором, средь низко-и среднеэтажной застройки (а том числе и деревянной) и пустырей, уже стоит роскошный пятиэтажный дом с флигелем, меняет владельца. Его покупает Николай Фёдорович Целибеев (к сожалению, история сохранила лишь тот факт, что он – представитель известной купеческой фамилии). Целибеев был лишь промежуточным владельцем – после него домом владела баронесса Елена Константиновна Розен, вдова генерал-майора Николая Андреевича Розена, проживавшая на Шпалерной, 5 (продолжает Наталия Цендровская).

Так получается, Целибеев – лишь один из нескольких хозяев дома? И дом можно было бы с тем же успехом назвать именем Комарова, Ильинского, Мудьюгина или Розен? Вполне. Но именно при Целибееве дом приобрёл привычный нам модерновый облик. Именно Целибееву дом обязан «второй своей датой постройки» – 1904. Купец не только «привёл в порядок» хаотично, на его взгляд, стоящие на участке постройки (довёл все объёмы до одинакового объёма в пять этажей), но и понизил подвальные перекрытия, чтобы удобней было лавкам на первом этаже, а также декорировал фасады (про фасады мы уже знаем).

Любопытно, что в то же самое время купец Целибеев строит второй дом – на углу набережной Фонтанки и Малого Казачьего переулка (современный адрес – наб.р. Фонтанки, 96/малый Казачий пер., 1). И, хотя заказывает он постройку другому архитектору – В.В. Гусеву, но видно, что дома Целибеевых похожи. То же чередование стандартных и крупных окон, то же стремление дома вверх – акцент на вертикаль при оформлении (за счёт этого приёма здание не смотрится монотонным). Очевидно, хозяин активно вмешивался в деятельность зодчих, и в обоих проектах был отражён его архитектурный вкус. Правда, следует отметить, что дом на Фонтанке попроще, пусть примитивным его и не назовёшь.

Конечно же, такие большие дома сдавали. Они и назывались доходными. Так, впоследствии дом на углу Загородного и Серпуховской получил мемориальную ценность. Нет, там не арестовывали Крупскую. Но похожие на неё по характеру и жизненным взглядам дамы бывали в этом доме ежедневно. 28 января (15 по старому стилю) 1906 года в этом доме Целибеева открылись Женские политехнические курсы – первое в России высшее техническое учебное заведение для женщин.

Об этом заведении стоит поговорить особо. Ведь это сейчас женских курсов пруд пруди – на любой вкус. И способная девушка может «покорить» любой вуз, закончить его с отличием, быть звездой аспирантуры и стать перспективным научным сотрудником. Тогда, чуть больше века назад, всё было иначе. Уже предреволюционная, но ещё царская Россия была в чём-то передовой, а в чём-то отсталой, консервативной, «патриархальной» страной. Женщина считалась «рабыней кухни» или пустым украшением света. Учёных дам панически боялся царь: он думал, что таковая дамочка только и живёт на свете для того, чтобы пальнуть в августейшую особу из пистолета. Короче говоря, женское образование (дальше успешной жены, фрейлины или в лучшем случае учительницы) не поощрялось. Это устраивало далеко не всех, и женщины с завистью поглядывали на мужчин, которым «позволено всё» – у них есть творческая свобода. Дамы рвались ставить научные опыты, чертить, проектировать дома и мосты. Общество не могло не заметить стремительно растущей потребности, и во второй половине XIX века дело сдвинулось. Одними из первых, в 1869-м году, по инициативе И.И. Паульсона были открыты Аларчинские высшие женские курсы в Петербурге и Лубянские – в Москве. В 1872 году приняли первых слушательниц Высшие женские медицинские курсы при Медико-хирургической академии в Петербурге. С 1876 года высшие женские курсы создавались в соответствии с правительственным постановлением по инициативе и на средства общественности. В Петербурге действовало специальное Общество для доставления средств высшим женским курсам, во многих городах открылись отделения Общества содействия женскому сельскохозяйственному образованию.

В 1878 году в Петербурге созданы Бестужевские курсы. А дальше, после них, эти учебные заведения стали возникать в различных городах. Но общество всё волновалось. Бестужевок обзывали «бесстыжевками». В 1883-м году художник Николай Ярошенко представил обществу свою картину «Курсистка». И скромная девушка с книгами под мышкой вызвала шквал гневных отзывов.

Картина Н. Ярошенко «Курсистка», фрагмент. Фотокопия.

Всё то же утверждение: «Неча женщине много знать!» Ведь узнаёт-то она ещё и про революцию… А революционная заря уже брезжит на горизонте… И женщины тут ни при чём – их настроения всего лишь отражают настроения общества. Так вот, чтоб не отражали, женщину надо надёжно запереть и дальше двора иль кареты «не пущать». А то ещё неровен час в царя или в чиновника какого выстрелит.

Последнего российского царя с семьёй в итоге расстреляла группа мужчин. Но до этого было ещё далеко. В 1886-м году вышел правительственный указ о запрещении приёма на все высшие женские курсы. Большинство курсов было закрыто. Но за равноправие вступился П.Ф. Лесгафт (тот самый, в честь которого ныне назван вуз). И не просто вступился, а в 1896 году организовал в Петербурге Курсы воспитательниц и руководительниц физического образования. Поветрие вновь распространилось по различным городам: Киев, Одесса, Казань, Харьков, Тифлис, Новочеркасск, Варшава, Томск… Правда, окончание курсов в жизни выпускницы практически ничего не означало: права оканчивающих курсы были ограничены, им не присваивалось ровным счётом никаких знаний и нельзя было даже преподавать в школе. Но дамы активно рвались за знаниями. Это было для них жизнеутверждением. И они хотели этих знаний всё больше и больше. Они хотели изучать архитектуру и сопромат. Стало окончательно ясно, что дома их не удержать…

Одна из бестужевок, Прасковья Наумовна Ариян (выпускница физико-математического факультета), выступила во «Взаимном благотворительном обществе» с предложением об устройстве чертёжных курсов для женщин. Ретрограды из числа архитекторов посмеялись. «Особенно дикой казалась мысль о женщинах-архитекторах, потому что взбираться по лестнице трудно при длинных юбках, которые носили в то время», – недоумевал в своих воспоминаниях историк искусств В.Я. Курбатов. «Женщины никогда не бывают архитекторами, – «добавил масла в огонь» писатель, граф Владимир Соллогуб. – Им недоступно усвоение начал симметрии и разнообразия в единстве, которые так поразительны в природе, этом прототипе художественного творчества». Но женщины хотели опровергнуть это. Ариян создала инициативную группу из нескольких десятков энтузиасток. И в 1906-м году девушки добились своего. Они вошли в дом Целибеева победительницами, и впоследствии сам дом стали называть «памятником феминизму».

«В начале нынешнего года Петербург обогатился ещё одним высшим женским учебным заведением: 15 января состоялось открытие «женского политехнического института». Женское техническое образование – предмет совершенно новый не только в России, но и в Европе. До сих пор женщинам удавалось проникнуть лишь в сферу педагогики и медицины; юриспруденция и область прикладной техники оставались для них закрытыми. Но если женщин-адвокатов всё ещё нет и теперь, то женщины-технологи, женщины-архитекторы, несомненно, в скором времени у нас будут»,писала в 1906-м году газета «Нива» (1906, № 10). Заметка называлась «Первый в мире женский политехнический институт»(подробнее).

Первые в мире женские курсы, имеющие статус вуза, открылись с блеском. Отбоя не было от абитуриенток: только в первый год было подано свыше 700 заявлений! Учёба была платной, и брали за неё дорого: 100 рублей плюс ещё 10 за пользование чертёжными принадлежностями. И сумма возрастала. Но девушек это не останавливало. Ибо не только знания были причиной рвения. Любознательным девушкам была интересна новая обстановка. Новый, прогрессивный общественный круг. Ведь какие люди преподавали на этих курсах! Целая плеяда – каждое имя можно произносить, вставая, и воображаемая аудитория загремит аплодисментами. Леонтий Николаевич Бенуа! Мариан Станиславович Лялевич! Фёдор Иванович Лидваль! (полный список преподавателей). А директорствовал сам Щукин! Тот самый, Николай Леонидович. «Отец русского паровозостроения», проектировщик и создатель пассажирских и грузовых вагонов, отечественных паровозов серии Щ (в том числе танк-паровозов), а также автор первого керосинопровода Баку-Батуми протяжённостью около 900 километров. Полагаю, что и современные девушки белой завистью завидуют тем курсисткам, которым посчастливилось учиться у такой плеяды. За такие курсы действительно очень многое можно было бы отдать…

Курсистки. Фотографии К. Буллы).

На курсах было четыре отделения (впоследствии переименованные в факультеты) – архитектурное, инженерно-строительное, химическое и электромеханическое. Архитектурное было самым популярным. Вначале срок обучения составлял пять лет, однако вскоре курсы уже предполагали семилетнее обучение. В 1911-м году законом «Об испытаниях лиц женского пола в знании курса учебных заведений и о порядке приобретения ими учёных степеней и звания учительниц» высшие женские курсы, программы которых могли быть признаны «равными университетским», получили статус вузов, и их выпускницы допускались к экзаменам в комиссиях «для лиц мужского пола». Не признать равноправие было уже нельзя, ведь в 1912-м на высших женских курсах обучались около 25 тысяч слушательниц, из них почти 15 тысяч в Москве и Петербурге. Эта цифра была огромной.

К 1912-му году число слушательниц достигло пика – 800! В том же 1912-м состоялся первый выпуск, и пресса наперебой писала об этом, посвящая событию полосы и целые развороты.

Пресса того времени. Фотокопия.

Наука была непроста, да и время нелёгкое: до заветного диплома добрались лишь трое слушательниц. Поэтому назовём их поимённо: Аполлинария Ничипуренко (инженер-электромеханик), Агния Иваницкая (инженер-химик) и Александра Соколова-Маренина ((инженер-электромеханик). Все три выпускницы работали по специальности. Судьба третьей девушки, получившей диплом № 0001, была наиболее интересной. Она поехала работать… в Америку. Но и там услышала знакомое: «А кто будет варить и стряпать?» Как выяснилось, недалеко ушёл от России, казалось бы, передовой, «цивилизованный» мир – и в Америке то же самое. Но Александра, «кавалерист-девица нового времени», не стала унывать. Она не поспешила собирать чемодан. А переоделась и загримировалась под мужчину. Великого труда стоило ей научиться уступать дамам место, ходить по краю тротуара и перестать поддерживать воображаемую юбку при ходьбе по лестнице. Но работу она получила и вернулась в Россию с огромным опытом. В России она преподавала в вузах и стала самой старшей студенткой медицинского института. Её не хотели брать по возрасту, но она привыкла добиваться своего.

Выпускницы. Фотография К. Буллы

В 1915-м году курсы были переименованы в Женский политехнический институт.

Так бы и шла учёба по накатанной колее, но второго выпуска уже не состоялась. Революция грянула. Большевики к идее женского образования отнеслись хорошо, и с 1918 года курсы стали Вторым Петроградским политехническим институтом. Туда начали принимать мужчин. Которые, очевидно, тоже возжелали равноправия: им тоже хотелось одновременно видеть Щукина, Лялевича, Лидваля и Бенуа. Но в 1924-м году институт был упразднён. Тогда тоже была мода на «оптимизации», и однотипные, по мнению тогдашних чиновников от образования, учебные заведения были закрыты.

Курсы закрылись. Что же стало с домом?

Дом Целибеева. Начало XX века. Фотография К. Буллы.

Нужно вновь отдать должное большевикам: переделывать в коммуналки аудитории они не стали. Сразу же после закрытия курсов в бывшем доме Целибеева разместился рабфак Технологического института, а далее к нему присоединилось студенческое общежитие. Со временем комнаты «общаги» переделали-таки в коммуналки, и в доме стало 30 жилых квартир (что, учитывая небольшие их габариты, для такого дома немного). Также в здании в разное время находились школы (обычная и вечерняя) и медицинское училище (полный список учреждений здесь, в комментариях: http://www.citywalls.ru/house1797.html). И никому не был тесен удивительный дом – все в нём как-то умещались. Так и век прошёл…

Несмотря на то, что в здании не было капитального ремонта, а ходили по нему тысячи курсисток и десятки их преподавателей, в конце двадцатого века речи о капремонте не зашло. В начале двухтысячных дому было оказано почтение – его включили в список вновь выявленных объектов культурного наследия. В 2006-м объект присмотрел инвестор – ОАО «ДМД». Это ОАО хотело выселить жильцов и сделать в доме трёхзвёздочную гостиницу, но напоролось на сопротивление людей, не желающих покидать свой крепкий дом. В 2009-м году постановление было отменено. Но, раз уж взгляд упал, то внимание к дому теперь было приковано. Как говорится, разбудили лихо… В том же 2009-м, 6 апреля дом Целибеева внезапно признали аварийным (расселяли его одновременно с  домами Филиповых и Лермонтова). К тому времени в городе уже действовал закон № 820-7, запрещающий сносить в зонах охраны объектов культурного наследия исторические здания, за исключением аварийных. И власти с застройщиками отреагировали на него таким образом, моментально найдя в нём лазейку.

Одновременно с сим на дом Целибеева упал взгляд Бориса Кирикова.

Этот человек так любит модерн, что готов отправлять своими вердиктами на уничтожение дом за домом. «Расселёнбург» помнит, как он не нашёл архитектуры в доме Лялевича на Розенштейна, и это не единственный случай. Стоит рассказать, что люто любимый им модерн сей видный специалист (к слову, бывший зампред КГИОП) озирает из окна новостройки, стоящей на месте снесённых Преображенских казарм. Полагаю, этих фактов достаточно… «Здание заурядное, ценности нет», – ставит Кириков визу на своей историко-культурной экспертизе. Мемориальная ценность почему-то не учитывается. В декабре 2010-го экспертизу согласовывает «ручной» для Бориса Михайловича КГИОП. Дому грозит исключение из списка памятников. Опасность серьёзная. Настолько, что вот-вот обернётся сносом (ведь дом уже «аварийный» по документам, хотя в нём нет даже трещин). Инвесторы вьются у дверей Петербургского Фонда имущества – здание готовят к торгам. Расклад для застройщиков как нельзя удачен: карта ложится к карте.

Но, к счастью для обречённого дома Целибеева, в городском Совете по культурному наследию есть более чуткие и внимательные люди. Как лев бьётся за дом зампред петербургского ВООПИиК А.А. Кононов. Его поддерживают коллеги. Выступают и не входящие в Совет градозащитники. В итоге решение об исключении из реестра объявляется необоснованным. Но «полноценным» памятником (не «вновь выявленным» – это шаткий статус) дом Целибеева становится лишь семь лет спустя – распоряжением № 69-р от 10 февраля 2017 года. После новой историко-культурной экспертизы. К этому времени дом уже ограблен. Но и судьба его решена: с торгов он снят и отдан под государственную программу «Молодёжи – доступное жильё» (автор этих строк активно писала в районную администрацию письма с этой инициативой, и, наконец, прислушались). С 2013-го года дом стал объектом программы «МДЖ». Его завесили сеткой, он ждёт. Но работы всё не начинаются. Сначала было известно, что дело тормозит КГИОП. Но в итоге тот же КГИОП согласовал фатальную для внутриквартирных интерьеров историко-культурную экспертизу. Как он это согласовал – большой вопрос. Ведь экспертиза действительно странная. В ней чёрным по белому написано «охранного обязательства не выявлено». И, при весьма подробном разговоре о каждом камине и плитке в парадных, о воссоздании утраченных балюстрад, о сохранении флигелей (что редкость на сегодня), ни слова о том, что интерьеры есть и в квартирах. Хотя состояние дома добротное, и при желании декор, даже при замене перекрытий, можно сохранить. Но вся внутренняя ценность дома Целибеева, за исключением интерьеров парадных, безжалостно уходит под винил и гипрок.

Четыре года ждёт ремонта дом Целибеева. За это время можно было бы вполне подготовить и при желании откорректировать проект. Но причина промедления ещё и в том, что, как говорят в городе, программа «МДЖ» «хромает на обе ноги», испытывая проблемы с финансированием (хотя программа ипотечная, то есть частично самоокупаемая). Обидно сознавать, что при всей любви государства к детям, при курсе на повышение рождаемости, не очень-то ощущают помощь молодые родители. С нетерпением ждёт жильцов опустевший дом (и нет гарантии, что из него не исчезнет последняя балюстрада). Мучаются в тесноте молодые семьи, многие из которых к концу капремонта перестанут быть молодыми и потеряют право на участие в программе. Но всё же хочется надеяться, что государство не бросит дом Целибеева так, как оно отдало на поругание мародёрам дом Крутикова. Хотелось бы, чтобы чиновники учли свои ошибки.

Летит над Загородным проспектом время. Чеканный шаг солдат сменяют шаги курсисток, рабфаковок, школьниц и бывших жителей коммуналок. Осторожно крадутся в ночи мародёры, сладко спит охранник в доме. Чутко колышется сетка на фасаде – в такт шагам. Дом ждёт: когда же придут рабочие?.. Гадает: какими же будут новые жильцы? Возьмёт ли своё «память стен»: будут ли девушки, которые поселятся здесь, рваться к изучению сопромата? Или предпочтут проводить время на кухне?

Поживём – увидим. Главное – дожить. Надеемся, ремонт не растянется на столетие.

Двери открыты, а людей всё нет…
Дарья Васильева, специально для «ГП». Фото автора и из сети Интернет.